top
logo

Поиск

-
Владимир Качан: "Водка и баня не сближают"

Он обладает даром слова, лицедейства и сочинения музыки. Поэтому одинаково преуспел и в литературе, и в актерском искусстве, и в песенном творчестве. Но, пожалуй, главная черта Владимира Качана – верность кодексу чести, который нашел отражение в одной из его песен: «Мой друг, какая благодать\ Жить восхищаться, римфовать\ Не покупать, не продавать!» - то есть жить свободно, по совести, без страха и уныния, не продаваться и никого не продавать.

- У вас уникальная актерская судьба: вы, наверно, единственный в мире, кто ухитрился в одном театре в трех разных «Чайках» сыграть Тригорина. Это достойно книги Гиннеса.

- Так наш театр и попал в русский Гиннес. Однажды мы провели акцию: сыграли в течении дня три «Чайки». Утром – Чеховскую, днем – Акунинскую, а вечером – оперетку.

- «Чайка»-детектив по-Акунински, где Тригорин – бисексуал, а Аркадина – убийца, да и «Чайка»-оперетка была воспринята многими интеллектуалами как издевательство над Чеховым, как святотатство. Согласились бы сыграть, например, в триллере или оперетке «Евгений Онегин»?

- а почему бы и нет? У нас в театре готовиться к постановке оперетта по «Горю от ума». Не надо к классике относиться как к чему-то святому. Если перечитать известную книжку англичанина Рейфилда о Чехове, то обнаружиться, что Антон Павлович был большой баловник. Что на портретах он такой серьезный, с бородкой и в пенсне, а в жизни он с братцем своим частенько шалил и по части алкоголя и по части женского полу. Как в совершеннейшем гении, в нем много чего намешано, он не был святым. Думаю, Антон Павлович сам бы посмеялся над нашей опереткой. Когда ты относишься к своему произведению как к святыне, тебе хана. Если нечто пафосное и мажорное поставить рядом с приземленным и, казало бы, низким, если опустяшить его (любимый глагол Льва Дурова), то серьезность замысла от этого только выиграет. И здесь стоит вспомнить, что чеховская «Чайка» не драма, а комедия, хотя и заканчивается смертью героя. Трагичное и смешное не разделимы в жизни, поэтому неслучайно происходят жутко смешные вещи на похоронах и очень грустные на свадьбах.

- Как возник спектакль «Ниоткуда с любовью»? Почему вы с Михаилом Козаковым выбрали именно Бродского, а не Пушкина, которого вы лично, я знаю, обожаете?

- Бродский – любимый поэт Козакова, он и меся сумел заразить своей любовью, хотя я так и не стал ярым поклонником поэзии Бродского. Я по-прежнему предан Пушкину. В пушкинских черновиках зачеркнуты многие строчки, слова, которые явились бы провозвестниками последующих литературных течений. А зачеркнуты, чтобы упросить фразу и сделать ее более доступной и понятной, чего начисто, с моей точки зрения, лишен Бродский. Неслучайно он был против переложения своих стихов на музыку. Стихи Бродского надо по нескольку раз перечитывать, чтобы понять, что он там имел в виду. Чрезмерная усложненность, я уверен, только мешает поэзии.

- А мешает ли игре свобода от авторского текста? Я имею в виду спектакль «Своими словами», который построен на сплошной актерской импровизации.

- мне лично мешает. Я предпочитаю импровизировать внутри уже существующего текста. А здесь дан всего лишь вектор развития какой-то сцены, и дальше проходиться самому выкручиваться. Я уже придумал добрые две дюжины сюжетов для своего эпизода, но в конце концов мне это надоело: чего ради я должен каждый раз писать пьесу заново? Иногда, если мне уж совсем тошно, тупо молчу всю сцену.

- Глядя на жизнь, что вызывает вашу иронию?

- Многое. Например, конкурс «Имя России». То, что Сталин в этом странном конкурсе победил Пушкина, вызывает у меня злую иронию. В призеры великий поэт не попал. Бред какой-то. Александр Сергеевич мог бы, конечно, отозваться собственными стихами: «Паситесь мирные народы, вас не разбудит чести клич. К чему стадам дары свободы? Их должно резать или стричь». Разве не смешно, что национальная идея чуть ли не замкнулась у нас на тиране Джугашвили во время конфликта с Саакашвили? Это ли не ирония?

- Читала о вас фразу: «У него грустные глаза мудреца и улыбка ребенка»

- Улыбаюсь я довольно редко.

- Почему?

- По кочану (смеется). Я единственный, кто благодаря своей фамилии имею полное право отвечать таким образом. Редко улыбаюсь, потому что улыбаюсь, когда хочется, а хочется редко.

- Обычный человек мудреет, когда избавляется от иллюзий. От каких иллюзий вы лично освободились?

- Все они остались при мне. Я воспитывался на хорошей поэзии, и это настолько укоренилось в крови, в сути, что ничего уже не искоренить. Поэтому как всякий поэт (а поэт – это в первую очередь образ мышления, а не профессия) я так и остаюсь в большинстве случаев лохом. Это касается всего: подписания договоров, знакомств, умения использовать ситуацию. Я отличаюсь патологической непрактичностью в очень важных вопросах сегодняшней жизни. Часто ради сиюминутного благополучия люди рассуждают так: «Ну подумаешь, один раз изменю своим, так сказать, идеалам, ничего страшного», - не подозревая, что за это будут лишены какого-то важного дара. Кто лишает – понятно. Так, в небесной канцелярии, все очень строго. Если же не боишься Бога и просто интуитивно идешь по жизни, то в этом случае лучше не терять своего лица, чтобы не было стыдно потом перед самим собой. Я по молодости совершал множество поступков, за которые мне сегодня по-настоящему стыдно. Стыдно, когда в очереди говорю, что я народный артист. Потом прихожу домой и один на один с собой заливаюсь краской. Стыдно за то, что, шествуя по жизни победительно, с какой-то немотивированной самоуверенностью, обижал людей.

- А что вы бы хотели, чтобы было написано на вашем надгробии: музыкант, актер или писатель?

- Действительно, не пора ли поговорить о надгробии… Потом пусть кто-то скажет, что было главным в моей жизни: музыка, песни, литература или роли в театре. Но роли – такая эфемерная работа, которая заканчивается со смертью каждого спектакля и артиста. Потом в лучшем случает именем актера назовут улицу. Позднее и ее переименуют, и останутся только воспоминания современников. Вечны лишь живопись, музыка, литература. Что у меня главное, не мне судить. Хотелось бы думать, что кое-какие книги и песни будут жить после меня. (Улыбается). Лев Дуров (мы с ним соседи по даче), заходя ко мне в гости, как всегда, начинает валять дурака – просовывает лицо в вески сирени и спрашивает: «Здесь ли живет великий писатель земли русской Владимир Качан?». Филатову мои книги очень нравились. У нас с ним была такая традиция: мы друг другу вслух читали только что написанное.

- А сейчас есть человек, к которому можно прийти и почитать свежий рассказ?

- Это Михаил Задорнов. Он бы и остается первым по хронологии другом. Мы с ним познакомились еще в школе. А Филатов появился во время учебы в Москве. Леня занял слишком большое место в моей песенной жизни и даже в какие-то годы оттеснил Задорнова. А потом мига снова вернулся на свое заслуженное место. Михаил – великолепный, первостатейный друг. Дружба – это особого рода отношения, когда хочется поделиться замыслами, доверить душу. Вот это сближает, а не баня и алкоголь. Мы с Филатовым вообще ничего не пили, кроме чая. А с уем-то мне совсем не интересно разговаривать, можно только выпить и разойтись.

- Ностальгируете по прошлому?

- У меня вообще нет ни по чему ностальгии. Предпочитаю назад не оглядываться. Ностальгия, как любая тоска, граничащая с унынием, - это не продуктивно и не полезно. Надо жить сегодняшним днем, как велит нам Книга книг.

- Что в вас осталось от мальчика Вовы?

- Не знаю. Но я хорошо помню, что во мне осталось от юноши. Юность моя прошла под знаком легкой атлетики. К 18 годам я входил в сборную Латвии. Я давно уже не спортивный человек, в Лужники лишь изредка хожу плавать. Однажды заглянул на стадион, увидел красную дорожку для легкоатлетов, и меня физически поняло к ней, захотелось пробежаться, почувствовать, как она пружинит. И потихоньку стал там бегать. Вот это желание осталось во мне железно. Остались со школы любовь к хорошей поэзии и неизменная любовь к Юрмале, ко всем этим дюнам, запаху сосен и моря. Когда я там не бываю два года, то начинаю дико скучать. Для меня некий эрзац Латвии в Москве – Лужники, где я плаваю и бегаю. Это место хотя бы напоминает мне Рижское взморье.

- А что для вас родина?

- Родиной своей номинально я продолжаю считать Ригу, где прожил с 5 до 18 лет. Родина – то место, где ты начинаешь что-то из себя представлять, начинаешь думать, ощущать себя в пространстве. Но теперь, чтобы попасть в Латвию, я должен купить туристическую визу… я не сразу полюбил Москву. Мне не хватало зелени и воды. Теперь я уже много лет живу в каменном мешке – у меня из окна видна только стена соседнего дома. Но со временем я привык к этому пейзажу, человек, как известно, привыкает даже к условиям концентрационного лагеря. Я бы с удовольствием жил на Рижском взморье, если бы мне за книги платили большие деньги. Можно было бы бросить театр и жить, где нравиться – жить и писать. А пока получается, что я могу содержать семью, только если концертирую, играю в театре и снимаюсь в кино. Сама идеальная схема существования сейчас у Задорнова. Он приезжает работать в Москву, а живет в дюнах, в ста метрах от Рижского залива. Так вот, возвращаясь к разговору о Москве. Первое время, чтобы освоиться в столице, я пытался подключать легкую атлетику к своей жизни, но бесполезно. В театральном общежитии меня подселили пятым человеком в комнату, где уже жил Филатов и где поголовно все курили, так что мои мечты заниматься спортом рухнули. В общей сложности я сменил 25 мест жительства. Скитался по друзьям, съемным квартирам, коммуналкам. Потом в первом браке появилась своя крыша над головой, но вовсе не это обстоятельство сроднило меня с Москвой, а то, что здесь моя работа и здесь моя семья.

- А где место силы, литературного вдохновения?

- На подмосковной даче. Все мои книги написаны во время летних отпусков. Я любил совсем утренние часы, когда семья спит. Встал в 6 утра, делал быстрый завтрак, закуривал сигарету и пускался в литературное плавание. Иногда получалось работать совершенно запойно – с раннего утра и до вечера.

- Что читаете, чтобы подпитываться?

- Обыкновенно сразу несколько книг. Одна легкомысленная, например, детектив или что-то из области юмора, а другая серьезная. И в один вечер на ночь читаю и то, и это. Сейчас из серьезного перечитываю двухтомник Григория Горина.

- Мы с вами беседуем в рождественскую неделю – время чудес. Что для вас чудо?

- Наверно, как и для Канта, - «звездное небо над нами и …»

Которые окончательно убедили меня в том, что следует верить в Бога и ангела-хранителя, даже не смотря на то, что периодически возникают некоторые контр-вопросы, например: «неужели все мусульмане, иудеи или китайцы должны попасть в ад только потому, что они не православные?» Но потом понимаю, что копаться в этом – не мое дело. Либо веришь, либо нет. У меня были личные подтверждения веры – указания, что мне следует, ну, если не стать примерным прихожанином, то во всяком случае верить в Бога и стараться жить по Его заповедям. И эти намеки свыше, которые мне по жизни были даны, - чудо. Иначе я им объяснить не могу.

- А для меня чудо в вашей судьбе то, что вы, прожив в браке 20 лет, вдруг обвенчались.

- Не вдруг. Это было совершенно осознанно. Когда мы с Людой женились, участие в церковных таинствах было делом опасным. Мы ничего не боялись, не в этом дело, нам просто и в голову не приходила мысль о венчании. Осознание, что является главным в семейной жизни, пришло позднее. Например, наш опыт показал, что загс – совсем не главное в браке. Мы женились, потом разводились, потом снова женились, жили долгое время без штампа в паспорте. Вместе мы уже больше 30 лет. И если уж скреплять чем-то высоким свой союз, то только венчанием.

- Ваш сын Глеб окончил актерский факультет РАТИ. Чем он сейчас занимается?

- У него нет стационарного места работы. Иногда немножко снимаемся в кино, иногда поет. Недавно с группой товарищей по РОТИ занялся арт-фехтованием. Они выиграли чемпионат России, поехали в Италию и там стали чемпионами мира. Иногда Глеб принимает участие в моих концертах. Надеюсь, он присоединится ко мне 30 января в «Виторган-клубе» (в Доме актера – прим.ред.) и в феврале – в Центральном Доме Литераторов. Готовим вместе пластинку неизданных песен на стихи Леонида Филатова.

- Кризис экономический как воспринимаете?

- В жизни любой страны бывают приливы и отливы. Сейчас у нас отлив, который обнаружил на берегу окурки, консервные банки, выброшенные полиэтиленовые пакеты и презервативы. Ничего страшного. Потом будет прилив снова, и вся эта гадость скроется под чистой водой. Все будет нормально. Надо набраться терпения и ждать. Сколько – не знаю. Пока же деньги стали главнее всего. Но в России такое долго не может продолжаться. Я верю, что порядочность со временем приобретет больший вес, чем деньги, и вернется на подобающее ей место.

© Театральный курьей. Февраль 2009 года.
Мила Серова.

[назад]

 

bottom

© 2017 Владимир Качан официальный сайт. Все права защищены.
Joomla! — свободное программное обеспечение, распространяемое по лицензии GNU/GPL.

Испытательная лаборатория ФЭУТ - аттестация рабочих мест по условиям труда.