top
logo

Поиск

-
Владимир Качан: «В прозе я режиссёр, актёр и декоратор»

Владимир Качан – актёр, автор-исполнитель, человек серьезный, вдумчивый и искренний

С Владимиром еще в девяностых мне доводилось выступать на одной концертной площадке, но я тогда не мог даже представить себе, что он станет моим гостем на литстранице как прозаик…

 

– Володя, вы как актер и автор-исполнитель, думаю, уже стали приметой нашего времени. А в литературе надеетесь остаться?

– Надеяться может каждый. Вот меня до сих пор удивляет, почему песня, сочиненная сорок четыре года назад мной и Леней Филатовым, пустяковая песня, которой мы не придавали вообще никакого значения, под названием «Оранжевый кот, или Цветная Москва» живет до сих пор. Я вот недавно сочинил песню на стихи поэта, который сейчас живет в Израиле, – Игоря Харифа, последняя строфа там звучит так: «Катится жизнь – и нам суждены перемены, и продолжают года непрестанный свой бег… Вечным окажется то, что казалось мгновенным, кратким окажется то, что, казалось, навек».

В этом почти закон и безусловная мудрость. Что касается моих перспектив в области литературы, то сам я только об этом и мечтаю, потому что текущая рутинная работа моя и в театре, и в кино мешает взяться за четвертую книгу. И это меня, надо сказать, сильно беспокоит, потому что я чувствую даже что-то вроде ответственности за это. Я надеюсь написать еще что-то.

– Как вы относитесь к классикам?

– Я знаю точно, что мне надо перечитать Чехова, к которому я отнесся в свое время невнимательно. Я не люблю его пьесы, хотя играю в них все время, но мне надо перечитать его прозу.

Вы знаете, у меня своеобычный вкус. Я, может быть, скажу какую-то гадость, и знаю точно, что вызову негодование очень многих людей, но… я, например, не люблю Достоевского. Я убежден, что все, что им написано, написал плохой человек. Плохой и больной. Там нет света. Там есть бесконечное нагнетание переживаний. Если взывать к совести, то лучше это делать без давления. А он большой мастер этого дела. Например, открываешь его собрание сочинений, читаешь «Бедные люди» и видишь, что им плохо, героям, и все надеешься, что им станет немножко лучше. И если в следующей главе им немножко лучше, то лишь затем, чтобы в третьей части опустить их еще ниже. Одним словом, он и себя, и меня мучает. Меня мучает – как читателя, себя – как писателя. Толстого читать мне сегодня просто скучно. А нравятся мне Лесков и Салтыков-Щедрин. И Булгаков, разумеется, хотя у меня тоже есть сомнения по этому поводу. Я понимаю, почему Церковь против Булгакова, потому что он сделал Воланда чуть ли не героем. Я понимаю это, но соглашаться или не соглашаться с этим – я для себя еще не решил. Не могу сказать, кого бы я хотел перечитать из классиков. Но! Я бесконечно читаю Пушкина и все время к нему возвращаюсь.

– А из современников кто-нибудь интересен?

– Честно говоря, сегодняшних молодых авторов я не знаю. Я попытался как-то прочитать Пелевина, и мне показалось это холодной расчетливой прозой. Я не люблю прозу, которая тянется за продвинутой или непродвинутой молодежью. Я чувствую таких писателей и думаю, что подстраиваться под рынок, под какую-то глупость, которая переживет саму себя и отомрет через какое-то время, не следует. Я знаю, что проза Сорокина лежала на полках вплоть до «матерного» скандала, лишь потом ее раскупили. Так и у Пушкина было: когда его ранили в живот, карманное издание «Евгения Онегина», которое попросту валялось на полках, было распродано в три дня.

– Может быть, несколько неожиданный вопрос, кем вы хотели стать в детстве?

– Клоуном. Очень мне цирк нравился, особенно клоуны, вообще все веселое. И продолжает нравиться.

Потом я увидел и ощутил ту власть, которую имеет человек, обладающий актерским даром. Это некий магнетизм. И это подкупает. Это владение залом. Потом, много лет спустя, я понял, что это тоже… локально. Наступило время, когда хотелось не играть, а быть. И когда – поздно – я обратился к прозе, то понял, что ты там сам себе все: режиссер, актер, осветитель, художник по костюмам, декоратор – все! Все в твоих руках, ты все делаешь там, на страницах. Так писать диалоги, как писал Булгаков, невозможно без того, чтобы не состоялось перевоплощение, только не в мимике и жестах, интонациях, а в словах и прозе. Поэтому все наши великие классики – артисты! Толстой, когда читал своей приятельнице главы из «Воскресения», вдруг начинал плакать, ненавидя лицедейство при этом.

– Я понимаю, что писательство для вас не хобби, не отдых, а как вы отдыхаете?

– Я вырос в Риге, возле Рижского залива, поэтому отдыха без воды, без моря не представляю. На худой конец – без озера. Каждое лето стараюсь вырваться к морю хотя бы на две недели.

– К Черному или Балтийскому?

– К какому придется. В свое время мне очень понравилось Средиземное море. Я с ним познакомился, когда мы, Люба Полищук, Альберт Филозов и я, со спектаклем «А чой-то ты во фраке?» поехали на гастроли в Израиль.

Потом я познакомился с океаном. Это было уже на гастролях в Америке. Вы знаете, на берегу океана как-то сразу ощущаешь разницу и понимаешь, что это – океан. А в Москве я изобрел эрзац отдыха и занятий физкультурой – хожу в «Лужники» в бассейн. Конечно, эрзац, а что делать?

[назад]

 

bottom

© 2017 Владимир Качан официальный сайт. Все права защищены.
Joomla! — свободное программное обеспечение, распространяемое по лицензии GNU/GPL.

Испытательная лаборатория ФЭУТ - аттестация рабочих мест по условиям труда.